Неточные совпадения
Наступила тяжелая пауза. Катерина Ивановна, видимо, стеснялась; Привалову вдруг сделалось жаль этой красивой девушки, вырванной из
семьи в качестве жертвы общественного темперамента. «Ведь она человек, такой же человек, как все другие, — подумал Привалов, невольно любуясь смутившейся
красавицей. — Чем же хуже нас? Ее толкнула на эту дорогу нужда, а мы…» Катерина Ивановна поймала этот взгляд и как-то болезненно выпрямилась, бросив на Привалова нахальный, вызывающий взгляд.
— А вот как, — молвила Никитишна. — Вы, девицы, хоть не родные сестрицы, зато все
красавицы. И вас не три, а целых
семь вкруг меня сидит — Груню в счет не кладу, отстала от стаи девичьей, стала мужней женой, своя у ней заботушка… Вот и сидите вы теперь, девицы, в высоком терему, у косящата окна, а под тем окном Иван-царевич на коне сидит… Так, что ли?
В другой раз не пускала его в театр, а к знакомым решительно почти никогда. Когда Лизавета Александровна приехала к ней с визитом, Юлия долго не могла прийти в себя, увидев, как молода и хороша тетка Александра. Она воображала ее так себе теткой: пожилой, нехорошей, как большая часть теток, а тут, прошу покорнейше, женщина лет двадцати шести,
семи, и
красавица! Она сделала Александру сцену и стала реже пускать его к дяде.
Был я знаком когда-то с одной барыней; была она не первой молодости, а так лет двадцати семи-восьми;
красавица первостепенная, что за бюст, что за осанка, что за походка!
«На святой Руси, нашей матушке,
Не найти, не сыскать такой
красавицы:
Ходит плавно — будто лебедушка;
Смотрит сладко — как голубушка;
Молвит слово — соловей поет;
Горят щеки ее румяные,
Как заря на небе божием;
Косы русые, золотистые,
В ленты яркие заплетенные,
По плечам бегут, извиваются,
С грудью белою цалуются.
Во
семье родилась она купеческой,
Прозывается Алёной Дмитревной...
Федор Карлович не забывал и Марину Владиславовну и состязался с Колесиным в выражении ей всякого вещественного внимания и даже одержал верх, так как Аркадий Александрович, по праву старого знакомства, полагал, что положение его в
семье Гранпа упрочено, иногда неглижировал исполнением желаний стареющей
красавицы, Гофтреппе же умел исполнить малейшую ее прихоть.
— Все это ложь, все расточаемая ложь виновата, — твердил он, — и таковых испорченных
красавиц надо обильно жалеть, потому что как бы они могли быть прекрасны, сколько бы они счастья могли принести и себе, и
семье, а между тем, как они часто живут только на горе себе и на горе другим.
Они не смогли додуматься, что именно это «убожество»
красавицы княжны заставляло ее быть на самом деле чрезвычайно разборчивой. Убожество это произошло с княжной в младенчестве, когда она была окружена множеством нянек и мамок, одна из которых, заговорившись с другой, уронила ребенка, всецело оправдав пословицу, что «у
семи нянек дитя без глазу», что и причиняло молодой девушке много нравственных страданий.
— Да, как он приехал? Но что за свидания?! Всего-то и виделись мы
семь раз, фф-у-у! Надо было привезти меня немедленно к себе. Что за отсрочки?! Из-за этого меня проследили и окончательно все стало известно. Знаете, эти мысли, то есть критика, приходят, когда задумаешься обо всем. Теперь еще у него живет
красавица, — ну и пусть живет и не сметь меня звать!
Дети начали кланяться в землю, и молитва, по-видимому, приходила к концу. Дорушка заметила это: она тихо встала с колен, подняла с травы лежавший возле нее бумажный мешок с плодами, подошла к окну, положила его на подоконнике и, не замеченная никем из
семьи молочной
красавицы, скоро пошла из садика.
Чистенькая белая комната молочной
красавицы была облита нежным красным светом только что окунувшегося в море горячего солнца; старый ореховый комод, закрытый белой салфеткой, молящийся бронзовый купидон и грустный лик Мадонны, с сердцем, пронзенным
семью мечами, — все смотрело необыкновенно тихо, нежно и серьезно.
Он прямо женился — исторг закинутую в грубую крестьянскую
семью родовую дворянку, реставрировал ее в своем звании и тем исполнил долг совести и потребности пылавшего в нем чувства к
красавице.
— Полонил я только одну
красавицу, разумную думушку, — отвечал Хабар, — она шепнула мне полюбовное слово и вам велела молвить: родные-то мы, братцы, по святой по Руси, родные скоро будем и по батюшке Ивану Васильевичу. Приду я к вам, мои кровные, припаду к вашим ногам, примите меня, друженьки, во свою
семью. Вам раскрою белу грудь мою: выроньте в нее семя малое, слово ласково разрастется широким деревцом. Снимите вы голову, не плачьте по волосам; помилуете — буду ввек вам рабыней-сестрой.
— Ах, не то, не то, Гуль-Гуль! — произнесла я с досадой. — Вот странная девочка! Ты
красавица и составишь гордость каждой
семьи. Да не в том дело. Кто он, твой жених, душечка?
Это дочь Рагуила, та несчастная
красавица Сара, которая
семь раз всходила на брачное ложе и видела всех семерых мужей своих умершими и оставившими ее девой.
Точно так же, как рассказывал лесной охотник о своих ночных страхах и видениях в лесу, рассказывает и рыбак в своей
семье о том, что видел на воде; он встречает такую же веру в свой рассказы, и такое же воспламененное воображение создает таинственных обитателей вод, называет их русалками, водяными девками, или чертовками, дополняет и украшает их образы и отводит им законное место в мире народной фантазии; но как жители вод, то есть рыбы — немы, то и водяные
красавицы не имеют голоса.
Так лет в шесть-семь он высвободил всю
семью, но
красавица Павла у него улетела.
Так как между воспитанницами господин Орлика была заметная разница в летах, то половина их составляла старшее отделение, которое состояло из
Красавицы или, вернее, Маргариты Вронской, Степы Ивановой, прозванной графиней Стэллой, Лизы Берг, Маруси Васильевой и Гали Каховской — смуглой, миловидной хохлушки. Остальные
семь девочек составляли младшее отделение.
После первых же свиданий с баронессой, Пашков с ужасом понял, что он, как мальчишка, влюбился в
красавицу, забыв свои лета и свою
семью. Его бедная жена! Она не могла понять, что делалось с ее мужем. Он целыми часами сидел неподвижно в одной комнате с ней, молчал и думал без конца о другой. Бросить все, уехать куда-нибудь подальше — было свыше его сил. Он был уже крепко запутан в сетях этой женщины.
В его представлении она была героиней долга, бросившей аристократическую
семью, чтобы ухаживать за больными, — у фельдшерицы
семьи не было, она была из подкидышей, — светлой личностью и
красавицей, за которой ухаживали гвардейские офицеры.